Феноменологический аспект религиозных представлений Ф. М. Достоевского и С. Кьеркегора

Сегодня, когда мы говорим о вере, мы чаще обращаемся к ней как к предпочтению. Вероисповедание для многих стало актом самовыражения. Религиозных людей становится все больше. Однако растет ли число действительно верующих людей? Какое отношение эти люди имеют к вере? Многие люди выбирают вероисповедание или духовные практики так же, как диету, медитацию, терапевта или вид спорта. Это не попытка ответить на вопрос о смысле существования, а способ улучшить самочувствие, повысить осознанность и снизить тревогу. Вера выбирается по признаку эффективности, становится утилитарной. Она должна доказывать полезность через практику, так как на уровне истинности давно утратила свое положение. Для одних этот покой является желанным убежищем в мире неопределенности, другие же критикуют стремление избежать тревоги существования и заменить ее иллюзией всеобъемлющего порядка и любви. Вера стала выбором, а не предопределенностью, предписанием традиции или местности.

Мы живем в постницшеанском мире, где знаменитое «Бог умер» давно перестало быть провокацией и стало базовой установкой современного человека. В этом мире свобода почти невообразима вне атеизма: быть свободным — значит не зависеть от высшего принципа.

Именно на этом жизненном фоне, где вера уже утратила авторитет и стала восприниматься скорее как самообман или психологическая ловушка, особенно парадоксально воспринимается опыт тех, кто осмыслял ее не как отказ от свободы, а как ее высшую форму. Кьеркегор и Достоевский принадлежат к числу тех мыслителей, для которых вера — не прибежище, а испытание.

Жизнь являет собой опыт противоречия. Между конечным и бесконечным, свободным и ограниченным. Между нуждой и возможностью. И религиозная философия обоих рождается из признания этого раскола.

У Кьеркегора попытка осмыслить этот разрыв приводит к структуре из трех частей — эстетического, этического и религиозного. Однако это не лестница, не линейная структура, этапы которой мы можем пройти шаг за шагом, не инструкция в духе теории развития. Она показывает нам карту внутреннего конфликта, три уровня этого самого раскола. И человек всегда живет на всех из них.

Эстетический уровень — жизнь, движимая удовольствием, интересом, ощущением момента. Человек ищет интенсивности и избегает скуки. Смысл измеряется силой и окраской переживания. Но такая жизнь неустойчива, а за наслаждением всегда следует пустота.

Этический уровень — переход к ответственности и долгу. Здесь возникает порядок, верность, выбор, который обязывает и ожидает человека. Но и здесь остается внутренний разлад: порядок действий и механизмы дают только форму, а содержание продолжает ускользать.

Религиозный уровень — область, существующая вне рационального поля. Религиозный уровень не вытекает из этического, а существует в другой плоскости бытия. Это буквально выход за пределы морали и социальных регуляций, жизнь один на один с Богом.

Кьеркегор пишет о человеке «вечно разделенном и борющемся».

Это противоречие живет и в героях Достоевского. Подпольный человек, Раскольников, Иван Карамазов — все они живут на краю разрыва между верой и бунтом, любовью и гордыней.

Достоевский показывает противоречие через своих героев. Так, герой «Записок из подполья» говорит: «Я не лечусь и никогда не лечился, хотя врачей уважаю». Герой понимает, как действовать правильно, но все равно поступает вопреки. В этом нет остроумного жеста, хотя мы и считываем логическую ошибку. Но именно в этом Федор Михайлович проговаривает сущность человеческой свободы: он именно потому свободен, что способен противоречить себе, осознает истину, но проходит мимо нее с широко открытыми глазами. Как? Здесь и проглядывает экзистенциальная ирония, которую на другой точке земного шара описывает Кьеркегор. Ирония противоречия. Человек не стремится разрешить его, он им живет. У Достоевского противоречие проявляется более болезненно, через страдание от собственной свободы: человек видит истину, но не может или не хочет следовать ей. Это раздвоение драматично воплощено в персонажах, он сочувствует им и проживает противоречие вместе с ними. Полифоничность Достоевского выражена в его способности сострадать всем, а сострадание рождается в первую очередь из понимания.

Достоевский пишет так, словно предвидит нашу эпоху, когда убеждения подменяют подлинную рефлексию и сознательные поступки. Люди сегодня пытаются объяснить мир, но это лишь полбеды. Возможно, рационализм и правда убивает веру, но только ли он? Ведь большинство людей не придерживаются даже его, никак не объясняют мир для себя, а лишь пользуются чужими объяснениями.

И у Достоевского, и у Кьеркегора вера не устраняет противоречие жизни, она существует в нем на более высоком уровне. Для обоих она не может стать избавлением от страдания, она всегда в состоянии крайнего напряжения. Сегодня мы видим в вере отказ от самостоятельности и критического мышления, попытку укрыться от неопределенности в готовых смыслах. В современном сознании она утратила ту глубину противоречия, которая у Кьеркегора и Достоевского делала ее испытанием силы, а не бегством от реальности.

Кьеркегоровский «прыжок веры» требует от человека полного отказа от рациональных оснований и уверенности, не имея при этом обратной силы. Это прыжок в бездну без страховки. Совершая его, человек не имеет никаких гарантий, не может рассчитывать на спасение и о чем-либо просить Бога. Это он в неоплатном долгу перед Создателем и старается стать достойным всего того, что у него есть. Именно в этом прыжке открывается для него подлинное существование. Вера — это не убеждение и не закон, это ответ на нужду, с которой живет каждый человек. И пойти на этот шаг без страха невозможно.

У Достоевского вера тоже рождается не из покоя, а из распада. Она не дается человеку как опора, наоборот, приходит тогда, когда все прежние основания разрушены. Это выход из греха, она возникает как результат и внутреннее решение уже после мучительных душевных терзаний. Это воскрешение души, всегда кризисное событие.

И у того, и у другого вера — это не избавление от тревоги, а наоборот, ее крайняя форма. Это преображение, которое можно заметить даже внешне. Но его нельзя в полной мере осознать со стороны, можно только прожить внутри.

Мы понимаем, когда случился раскол у Достоевского. На каторге он обнаружил вокруг себя других людей и увидел в них сильнейшую веру и специфический опыт «несомнения».

Оба мыслителя начинают религиозный путь с требований к себе. И уже из этих требований рождается отношение к другим. Оба понимают, что они не могут принудить других жить в вере. Трудность не в их неспособности к этому, а в фундаментальной невозможности разделить этот путь с другим. На дороге веры каждый одинок.

И здесь же выявляется различие этих философов: если Достоевский видит потенциал и возможность преображения в каждом человеке, то Кьеркегор формулирует конкретное ожидание и оставляет определенное послание. Для него вера настолько индивидуальна, что он выбирает оставить человека одного в его беде, потому что столкновение с отчаянием способно пробудить веру и как бы повернуть человека к подлинному бытию. Любая помощь извне может нивелировать этот опыт, дать поверхностное и удобное решение — опору на помощь других. Достоевский с этим не согласен. Он показывает, что сострадание и вовлеченность в чужую боль могут быть средствами пробуждения души и внутреннего преображения. Присутствие другого человека не мешает духовному росту, а порою даже именно оно делает этот рост возможным.

И Достоевский, и Кьеркегор были глубоко верующими людьми, но оба критиковали современную им церковь. Они считали, что формальные институты часто разрушают живую веру, и предпочитали держаться на периферии. Кьеркегор открыто критиковал христианскую церковь, считал ее сверхбюрократической и светской. Для него массовая религия — профанация подлинной веры. Люди в церквях забыли Бога, вера для них удобна, красива и социально благоприятна. По Кьеркегору, вера не может быть коллективной, она всегда индивидуальна, а путь к ней — трудный и одинокий. Нет инструкции, есть только пример, но и он может остаться незамеченным.

Достоевский же видел в православии идеал общинной любви — соборность. Но также он показывал, что путь к Богу всегда лежит через проживание собственного опыта. Человек не становится верующим, выполняя ритуалы, соблюдая правила или слушаясь священника. Она рождается в покаянии, сострадании, внутренней борьбе и любви к другим. Оба мыслителя ставили личный опыт выше института церкви. Это не значит, что они отвергали церковь полностью — они просто показывали ее недееспособность в вопросах уверования. Нет и не может быть посредника между Богом и человеком. Эта критика не была изначальным замыслом: философы находились внутри собственного блуждания и замечали, что система требует ревизии, но не свержения. И мы в этой критике пребываем до сих пор. Они понимали, что если церковь продолжит развращаться, а общество будет руководствоваться только внешними нормами, атеизм или равнодушие к Богу станут нормой. И хотя они опасались этого, без сомнения, наша современность не вызвала бы у них удивления. То, что предвидели Кьеркегор и Достоевский, отчасти уже свершилось. Их размышления о человеке, потерявшем живую связь с Богом и заменившем внутренний поиск внешней системой, стали реальностью. Мы не просто уже живем в отрыве от церкви, но открыто утверждаем этот отрыв как норму, новую форму просвещения. Воплощением этой тенденции стали «четыре всадника нового атеизма» — Ричард Докинз, Сэм Харрис, Дэниел Деннет и Кристофер Хитченс. В основе их мировоззрения лежат представления о религии как о болезни общества, с которой нужно активно бороться, в том числе с помощью опровержения базовых положений веры научными методами.

Говоря о критике, современники Достоевского и Кьеркегора тоже осуждали их за радикальность и независимость мышления. Их взгляды не были поняты. Вероятно, и тогда, и сейчас люди были неспособны оценить степень свободы и смелости, показанной и пережитой обоими, так как в XXI веке свобода почти никогда не мыслится внутри религиозной сферы. Однако именно благодаря свободе, которую они практиковали и пример которой они нам дали, мы можем воспринимать веру как личное переживание, а не как набор правил. Но такая свобода требует мужества и готовности сталкиваться с внутренним напряжением снова и снова. Оба мыслителя свободны, но эта свобода особая, не та, которая существует в привычном нам дискурсе. Сегодня мы говорим о свободе как о возможности делать, что хочешь, о личной независимости или праве выбирать удобное для себя. Свобода Достоевского и Кьеркегора — свобода перед Богом, а не свобода от него.

Так называемая негативная свобода — от греха, например, — недостаточна для них. Она только разрушает внешние рамки, делает человека независимым, но оставляет его пустым. Она ничего не говорит о том, зачем он живет и для чего выбирает. Они оба говорят о другой свободе: не избавлении, а испытании. Свобода верующего человека в их понимании — это не просто выбор между добром и злом. Это сама способность выбирать. Такая свобода не снимает ответственность, а делает ее бесконечной. По Кьеркегору, человек становится собой только в тот момент, когда осознает, что от его решения зависит и все, и ничто. Ни общество, ни церковь, ни Бог не снимут с него этой тяжести. Истинная свобода требует мужества, ведь она вынуждает взглянуть в бездну возможного и не отводить взгляд. Это тяжелая свобода, почти непереносимая. Ее невозможно стандартизировать, ей нельзя научиться, как молитве, ее нельзя передать, как догму. Она индивидуальна и имеет не только конкретную форму, но и индивидуальное содержание. Это постоянное внутреннее движение между крайностями. Напряжение и тревога — вот цена настоящей свободы.

Достоевский реализует свободу в кьеркегоровском понимании. Именно поэтому он не стесняется критиковать себя в своих же произведениях и выражать абсолютно противоречивые мысли. Вот, например, слова Ивана Карамазова: «Именно ближних и невозможно любить, а разве что дальних». С этой точки зрения Достоевский больший мыслитель и в этом смысле даже демонстрирует научный подход. Он предлагает противоречивые тезисы, не показывая собственного суждения явно и назидательно. В каждом его тексту звучат десятки разных голосов, которые не подчинены авторскому диктату. Он допускает и богохульство, и сомнение, и отрицание, чтобы читатель мог сделать выбор самостоятельно. Он погружает человека в реальность, где он осознает, что этот выбор для него неизбежен, как и в жизни. Достоевский показывает, что путь к Богу у каждого свой. Он доверяет человеку, позволяет героям ошибаться, падать, сомневаться, потому что только через эти кризисы возможна встреча с Богом.

Кьеркегор же убежден, что путь индивидуален, но направление едино, оно всегда ведет к Богу, и никакая философская система не способна его заменить. Он критикует Гегеля и вообще любую «большую систему», которая обещает объяснить мир. По Кьеркегору, система превращает человека в элемент всеобщего, а вера — это всегда личное, то, что нельзя доказать и разделить с другими.

И у Кьеркегора, и у Достоевского вера становится формой высшей свободы, а свобода — это форма проявления веры. Сходство Кьеркегора и Достоевского еще и в том, чтобы на своем индивидуальном пути обнаружить базовую точку: Бог есть любовь. От нее и следует идти по своему пути — жизни у Достоевского и рыцарства веры у Кьеркегора.

Оба мыслителя отвергают идею коллективного блага, где вера растворяется в общественной морали. Кьеркегор называет это соблазном — попыткой подменить отношения с Богом правилами поведения. Но нет такого закона, следуя которому можно стать верующим, потому что вера не выводится из этики. Верующий — это не «моральный гражданин», а вера — не «добродетель». Это прыжок в абсурд. Поэтому верующий может поступать вразрез с моралью, ведь на его стороне истина. Истина выше добра, Бог выше истины. Кьеркегор радикален хотя бы потому, что отказывает ближнему в любви. Любовь к ближнему не означает социальное сочувствие, она возможна лишь как любовь к Богу в человеке. Вера не гуманистична, а абсолютна, и она связана не с обществом, а с трансцендентным.

Достоевский совершает то же: он открывает этику личного спасения, а не общественного прогресса. Путь его героев лежит не к общественному добру, а к личному спасению и воскрешению души. Он не предлагает моральных программ, а показывает человека в столкновении с бездной. В книгах Достоевского добро рождается через страдание и покаяние. Сходство же его подхода с рассуждениями Кьеркегора в том, что истина выше общественного блага, потому что она соединяет человека с Богом, а не упрощает мораль.

Изыскания в области религиозного опыта и веры, отраженные в трудах Кьеркегора и Достоевского, феноменологически близки.

Своеобразная полифония — ключевой метод выражения внутреннего раскола у обоих мыслителей. У Достоевского это проявляется через множество голосов героев, ни один из которых не уступает другим, не оттеняет их. Голоса эти равноправны, убедительны, и каждый из них несет свою версию истины. Достоевский в этой полифонии обнажает свое сострадание, особую способность вместить противоречивое, не разрушая и не сглаживая его.

Кьеркегор делает то же, но философским методом. Он создает систему псевдонимов: Иоганнеса де Силенцио, Виктора Эремиту, Климаки, у каждого из которых есть свои взгляды и системы рассуждений. Эти голоса позволяют ему показать, что путь веры индивидуален, но раскол и напряжение универсальны. Можно ли упрекнуть его в том, что он не критиковал церковь от собственного имени? Или это была продуманная система? Мы можем только догадываться.

Здесь проявляется важная разница между мыслителями. Достоевский верит в способность одного человека помочь другому, пишет не для того, чтобы наставлять, а чтобы точно быть услышанным. Кьеркегор же, подобно Ницше, считает, что философия не пишется, а проживается. При этом он предлагает единую основу пути веры, который каждый может пройти самостоятельно. У Достоевского нет универсального пути, у Кьеркегора — есть. Здесь особенно остро ощущается экзистенциальное одиночество второго. Оно являет собой не только философский принцип, но и биографическую реальность: он прожил всю жизнь один, отказавшись от привычной человеческой близости ради своего прыжка веры. Разрыв с невестой Региной Ольсен он считал необходимым, чтобы посвятить себя внутреннему диалогу с Богом. Его одиночество было сознательным, мучительным и формировало основу его «рыцарства веры». При этом оно же выступало для него подтверждением избранного пути. Достоевский существовал в совсем другой реальности: он всегда был среди близких — семьи, друзей, сообщества. Опыт Достоевского куда больше связан с эмпатией, и его философия сохранила больше надежды на человеческий диалог, тогда как Кьеркегор демонстрирует философию предельно личного, внутреннего разговора с Богом.

Вера — глубоко индивидуальный путь, который нельзя пройти, следуя за другим. Как и нельзя провести по нему другого. Вера — это «парадокс, который способен превратить убийство в священное и богоугодное деяние, парадокс, который не подвластен никакому мышлению, ибо вера начинается как раз там, где прекращается мышление». Кьеркегор иллюстрирует это примером Авраама: его решение принести в жертву Исаака выходит за пределы закона и морали. Вера требует одиночества и полной ответственности перед Богом, она выше морального. А Авраама просто не может понять общество.

Религиозный путь героев Достоевского также очень интимен, полон внутренней борьбы. Его герои приходят к Богу через страдание, на которое сами пошли. Вера становится выходом из точки отчаяния. Этот выход не уводит от реальности, не облегчает ее, но дает мужество оставаться в ней.

Внутреннее согласие жить с болью, не получая никаких гарантий, отражает парадокс, который утверждает и Кьеркегор. Прыжок веры парадоксален, но все-таки необходим. В этом смысле оба мыслителя являются религиозными эгоистами, поскольку подчиняют все внешнее личному духовному опыту, ставя встречу с Богом выше любых других обязательств.

У Достоевского вера начинается там, где исчезает разум и надежда, у Кьеркегора — там, где прекращается мышление. Парадокс — это грань, отделяющая экзистенцию от непосредственного существования.

Мир современного человека стремится к упрощению и устранению противоречий, к контролю через социальные связи и рациональные системы, но философия Достоевского и Кьеркегора строится на напряжении, сомнении и внутреннем конфликте. Эти мыслители предлагают не готовые ответы, а опыт переживания, который невозможно полностью передать или объяснить. Клэр Карлайл назвала Кьеркегора философом сердца в одноименной книге, но этим титулом можно наградить и Федора Михайловича. Им обоим нечего противопоставить и предложить рациональному человеку. Они сознательно входят в область парадокса, что и делает их философию подлинно свободной.